12.12.2018 г.



Вл. Воробьев. Митяй Зворыкин Печать E-mail
Автор Редсовет   
30.01.2010 г.

Митяй (Дмитрий Леонидович) Зворыкин был двоюродным племянником русского американца - изобретателя телевидения Владимира Козьмича Зворыкина,  Завтра исполняется 101 год со дня рождения Дмитрия  Зворыкина, более известного при жизни, как Митяй. У яхтсмена тех лет Козлова традиционно собираются тогдашние  спортсмены.  А у меня скопилась целая подборка историй о славном зворыкинском роде. Рассказов о жизни русской и советской истинной интеллигенции, так не похожей на теперешнюю.

Митяй вспоминается первым. Об этом всем хорошо известном в 40-70-е годы в «Крыльях Советов» московском тренере по парусному спорту Дмитрии Леонидовиче Зворыкине я впервые услышал в 1948 году в яхт-клубе ЦВМК. А «Крылья» - рядом, ближе к Троицкой горке. Туда вскоре перешел и я. Потом «Крылья Советов» превратились в «Труд», «Трудовые резервы»... И Зворыкин ушел в «Науку», на ту сторону водохранилища, где были в основном студенты из МГУ, и вскоре создал там еще и Детскую спортшколу. С ним в «Науку» ушли многие, в их числе и я. Яхтсменом я был неважным, но мы с ним подружились. Впрочем, кто только с ним не дружил? И все постоянно бывали и у него дома.

Удивительный русский человек Митяй, как за глаза и в глаза звали его все яхтсмены, великий тренер и замечательный и большой скромности человек. Дети, правда, добавляли слово «дядя». Он сыграл очень большую и важную роль, думаю, в жизни сотен или даже тысяч людей, и не было никого, кто отозвался бы о нем плохо. Это было золотое время московского парусного спорта, и имя ему - Дмитрий Леонидович Зворыкин. Недавно в Интернете я нашел заметки о нем неоднократного чемпиона Москвы, Советского Союза и международных соревнований Виктора Козлова, может, есть и другие. Хорошо бы, если и другие яхтсмены тех лет что-то написали о нем там, даже создать какой-то специальный сайт.

Этот спорт для меня начался в клубе ЦВМК в бухте на Троицком плесе Клязменского водохранилища. Спортивных судов было много, советской постройки - речные швертботы Р-2 и Р-3 (20 и 30 кв. метров парусности), «морские» швертботы М, олимпики. Там же были все лучшие гонщики, и другие яхтклубы - «Спартак», «Динамо», «Крылья Советов», «Наука» просто не могли претендовать на первые места в регатах, классных гонках и гонках с пересадкой рулевых. И тогда «сверху» пришло решение лишить ЦВМК участия в гонках. Все мастера тут же разбежались по другим клубам. Соревнования стали интереснее, клубы стали приобретать новые суда, а прежде популярные гоночные суда в ЦВМК просто-напросто быстро сгнили.

На воде остались только трофейные каютные швертботы красного дерева класса Т (туристический). На них ходили разные заслуженные люди. Среди них известный художник Георгий Георгиевич Нисский, с которым очень дружил и Зворыкин. Это был крупный мужчина с выразительным мужественным лицом американского киногероя старшего возраста. В гавани он всегда был в кожаной куртке, кажется даже на меху, и форменной фуражке с яхтсменским крабом. Хотя Нисский был уже лауреатом Сталинской премии, кажется, даже не одной, в гавани все, включая мальчишек, звали его просто Жора. Несколько известных картин Нисского, например, «Утро в гавани» так и были посвящены яхтам. Любимыми сюжетами Нисского были еще железные дороги и дороги, уходящие вдаль прямо от зрителя. На картине «Белорусский пейзаж», удостоенной Сталинской премии, был изображен ведомый мощным паровозом состав, изгибавшийся на фоне дикого леса с болотистыми перелесками.

У Нисского тогда была интересная собачонка по кличке Редька, не знаю, какой породы, небольшая, лохматая и очень сообразительная. Она была похожа на Белого Бима Черное ухо с «прической» «Я тебя вижу, ты меня - нет», рябого грязно-белого цвета, точь-в-точь только что выдернутая из земли редька. Дружелюбная и любопытная, она, однако, слушалась только Жору. Они с ним вытворяли разные фокусы к радости ребятишек, которые собирались в гавани. С помощью одного трюка Жора выиграл бессчетное количество бутылок. Он заключался в том, что Жора предлагал спор, что Редька провисит на ветке дерева, держась за нее зубами, заданное время, например, час. При этом разрешалось всячески воздействовать на Редьку, чтобы она отцепилась, но без приложения рук и предметов. По команде или с помощью Жоры Редька цеплялась за ветку и начинала висеть. Что с ней только ни делали: и звали, и гнали, и дразнили колбасой - ничто не помогало. В исключительных случаях она только, не разжимая зубов, рычала на раздражителя. И только по команде Жоры отпускала ветку. Этот аттракцион очень нравился детям. Потом у Редьки появилась дочка Чука, ровного буро-коричневого цвета. И аттракцион был усложнен: Редька цеплялась за ветку, а Чука за редькин хвост. Вход в метро с собаками, не то, что сейчас, был строго запрещен. Но Жора на метро с Редькой ездил. У него был небольшой чемоданчик с дырочками для воздуха. Жора клал его на землю и говорил: «Редечка, мы едем на метро». И она там тут же уютно устраивалась.

Позже с Нисским произошла история, которая повлияла на него так сильно, что у него полностью изменился его творческий стиль. Где-то в 60-х годах художник Кокарекин привез из Индии в Москву чуму. Заболеваний было немного, но шум был большой. Кокарекин жил в одном доме с Нисским, и они были большие друзья. Наутро после приезда Кокарекин вышел из дома, а в это время во дворе Нисский делал профилактику своему «Москвичу». Они уже были готовы по старой привычке обняться и расцеловаться, но у Жоры руки были в нигроле, и они лишь договорившись увидеться вечером. Днем Кокарекина увезли в больницу, откуда он уже не вышел. Несколько человек все же заразилось. Жора очень переживал эту потерю и то, что его самого спасла только невероятная случайность. Некоторое время он, говорят, даже очень попивал, а когда вернулся к картинам, это был уже совсем другой художник. Его картины стали более стилизованы, в них как бы появилось дыхание чего-то космического. Картина «Утро Родины» принадлежала уже Нисскому полностью другого стиля и сюжетов. Она изображает реактивный пассажирский самолет на фоне высотного небесного пейзажа. Кстати, она тоже получила какую-то премию. Однажды вместе со Зворыкиным я побывал на его выставке на Кузнецком Мосту и там стал свидетелем фантастического зрелища. У Нисского было заготовлены акварельные картинки величиной в почтовую открытку. Возможно, их написали его ученики. Они изображали морской пейзаж с берегом и кустами на переднем плане. Нисский раздавал их знакомым как автографы, но перед этим делал несколько мазков черной кистью, то ли гуашью, то ли тушью: подъярчал прутики кустов и камешки на переднем плане, ставил птичек над водой. И на ваших глазах происходило чудо: пейзаж приобретал объемность, уходил вдаль. Зворыкину он тоже подарил такой автограф.

  В парусный спорт Зворыкин пришел сразу после войны. Так случилось, что он объединил вокруг себя и согрел душевным теплом обездоленных детей послевоенных лет, став для них тренером и отцом. Олимпийский чемпион Виктор Потапов, олимпийский призер Борис Будников, неоднократный чемпион СССР Виктор Козлов и десятки других ребят, ставших яхтенными капитанами и видными российскими специалистами, говорят, что Д.Л.Зворыкин оказал определяющее влияние на их судьбу. Им было чему учиться у своего тренера, который умел все, был неистощим на выдумки, вел их по жизни, учил, любил и даже кормил. Боря Будников был один из пятерых детей вдовой матери. Они жили неподалеку, в Долгопродном, и самостоятельно начал ездить в яхт-клуб, когда ему было лет пять. Не знаю, кто его привел туда в первый раз. Ребята подшучивали над ним и предлагали ему яхту класса «Селедка», узкую и длинную. Она должна была быть каким-то особым рекордсменом, но в дело не пошла из-за своей никудышной остойчивости, а потому, кажется, две их штуки зря торчали в эллинге - никто на них не ходил. Боре сказали, что это специально для него, поэтому их никто не берет. Мальчик поверил и даже, глядя на других, собирался её ремонтировать.

Очень московская семья. Большая семья Зворыкиных жила в Сивяковом переулке, доме 7, что между Курским вокзалом и Таганской площадью в большой четырехкомнатной квартире. Определить число жильцов в ней мне было трудно, поскольку было не очень понятно, то ли все члены семьи живут здесь или просто часто бывают. В те времена еще была жива старенькая мама Митяя Надежда Алексеевна. Она умерла осенью 1963 года. Она была уже не очень подвижна, но у нее была отличная память, и она была очень активна в общении. А общаться было с кем. В этой московской семье, жившей в стиле еще дореволюционных времен, постоянно бывали разные люди. Главным образом яхтсмены, и было их много. Но и другие тоже. Эта дореволюционная традиция открытости продолжалась и в советское время, она оказалась утраченной уже с наступлением демократии.

Всё началось с хрущевской «оттепели» и «халявного коммунизьма». До того люди ходили друг другу запросто и без приглашения, им было просто интересно быть в компании. Дом большой московской семьи Зворыкиных в любой день без приглашения собирал вечерами редко меньше пяти человек: яхтсмены, студенты, молодые инженеры, ученые, дипломаты, архитекторы, артисты. На пришедших никто не обращал внимания, они знакомились, разговаривали, решали какие-то спортивные и другие дела, делали стенгазеты для спортобщества и «телевизор» для квартиры Зворыкиных, их взрослых гостей и их детей, пили чай. Иногда в день какой-нибудь общественной или семейной даты Зворыкиных собиралось уже десятка полтора народу. Каждый приходил почему-то с тортом, в результате вдоль всего стола от одного его конца до другого их выстраивался целый ряд. Играли в карты, до них большой охотницей была мама Митяя, больше всего из карточных игр ей нравился безик. Несмотря на солидный возраст, Надежда Алексеевна была очень интересной собеседницей и обладала великолепной памятью. Однажды моя жена Люся сказала ей, что, то ли она, то ли ее мама любит варенье из айвы. И как-то, возможно, даже год спустя, мама Митяя передала мне баночку этого варенья для Люси, дескать, в этот раз оно у нее получилось особенно душистым. 

Самая большая комната была разделена легкой перегородкой. У окна была кровать и рабочая мастерская Митяя, а в перегородке было прорезано большое окно для «телевизора» или вертепа кукольного театра для взрослых и детей завсегдатаев. Зрители размещались в той части, где накрывался чай. «Телевизором» было подобие экрана, в который вставлялись рисованные на ватмане сюжеты, например, новогодние. Во время представления сменяющихся картинок карикатурного типа и рифмованных текстов Митяй или еще кто-то из авторов давали свои комментарии.

Иногда здесь случались неожиданные эпизоды.

В пятидесятых годах в начале мая на базе ЦВМК я готовил к сезону свою яхту. Тогда весенний ремонт яхт делал сам рулевой с командой. Краски и разные шпаклевки и шкурки выдавал клуб, а инструмент у всех был свой. Наиболее любопытной частью ремонта было перемещение яхт по территории клуба. Размеров эллингов едва хватало для помещения швертботов в несколько этажей на стеллажах в зимнее время, а ремонт там делали только особо известные яхтсмены. Они шпаклевали, красили, шлифовали, опять красили и лакировали, пока днище судна не приобретало свойства зеркала. Так и говорилось: «Если я вижу в нем свое отражение, значит, я вижу свою медаль!» Другие же, как могли, устраивались по всей территории клуба. Время от времени суда надо было переносить с места на место или спускать на воду или извлекать их оттуда. С механизмами тогда было туговато, и это делалось так. Рулевой обходил территорию клуба и собирал присутствующих перенести его швертбот. От этого никто никогда не отказывался, даже девушки. Все равномерно распределялись вдоль бортов яхты и слушали команду рулевого. Сам он в переноске прямого участия не принимал, а только руководил, куда и как нести, где что подложить и так далее. И вот он командует: «Облепили!», и все прикладываются к яхте каждый на своем месте. Потом следовала подготовительная команда: «Раз-два взяли!» По ней все напрягались и по команде «Раз-два, подняли!» швертбот оказывался на уровне плеч всех, как их называли, рядом пыхтящих товарищей, хотя обычно применялся более точный термин. «Понесли!» - и все его несут туда, куда указывает бегающий вокруг рулевой.

И как-то в это время над нами вдруг с каким-то странным гулом на небольшой высоте пролетел бывший тогда в новинку турбовинтовой самолет, известный под шифром «Москва», позднее широко известная модель ИЛ-18. Тогда они только проходили летные испытания. Я выбежал на открытое место посмотреть, почему он так гудит. Он удалялся в сторону другого берега водохранилища, там, где была «Наука». Я пошел обратно к яхте, как вдруг там раздался взрыв, а потом поднялся столб дыма. Это была широко известная тогда катастрофа этого самолета во время его испытаний. Он упал на огород одного из домов деревни Капустино, находившейся недалеко от того яхт-клуба. Бабке, жившей в нем, тогда выплатили большую компенсацию. Среди нас был яхтсмен Юра Смирнов, авиабортинженер по профессии. Позже он рассказывал, что только случайность не позволила ему участвовать в том трагическом полете, который, как предполагалось, был какой-то рутинной проверкой, не предвещавшей ничего опасного. Правила подобных полетов тогда были нестрогие, и перед полетом по аэродрому кто-то бегал и приглашал покататься на самолете. Юра хотел. Но в этот момент он шел по полю аэродрома с двумя ведрами солярки, поскольку что-то в это время разбирал-собирал. И присоединиться к любителям воздушных прогулок не смог. Всего их набралось, как говорили, 17 человек, не помню, с экипажем или сверх него. Все это Юра рассказывал, когда наши семьи, в компании с другими яхтсменами отдыхали в Гаграх. Юра был физически крепким и, как часто бывает, очень спокойным, даже флегматичным человеком. С подводным ружьем он там иной раз уплывал часа на 3-4 куда-то очень далеко. Однажды я стал даже беспокоиться, что его долго нет. Но его жена Галя, находившаяся тут же с их сыном Сережей, успокоила: «А, обычное дело». И то, через час-другой он приплыл со снизкой зеленух.

И вот однажды у Зворыкина за чаем одна из присутствующих рассказывает интересную историю. Она недавно вернулась с Кубы, и ее просто распирало желание поделиться впечатлениями, которые тогда вызывали у всех большой интерес. Оказывается, когда она была там, акулы «съели советского авиаспециалиста». У него был номер в шикарной гостинице с отдельным пляжем. И он пропал. Все его вещи были на месте, а его нет. По тому, что на пляже лежала его одежда, все поняли, что он пошел купаться, и его съели акулы. Были организованы поиски, катера бороздили окрестные акватории, а его нет и нет. И вдруг он обнаружился у себя в номере. Оказывается, он уплыл так далеко и надолго, что служители отеля стали беспокоиться: назревал международный скандал. Об этой пропаже успели даже сообщить в Москву! А он - вот тебе - спокойно отдыхает после дальнего заплыва у себя в номере, куда потом никто вновь долго не сообразил заглянуть.

Тут, возможно, сам Митяй, который любил разные розыгрыши и эффектные повороты бесед, спросил у Юры, сидевшего тут же, не знает ли он что-то об этом. И тот спокойно ответил, что «акулы съели» именно его, после чего возникла гоголевская пауза. Потом все стали его расспрашивать, а интерес к молодой даме к ее большому неудовольствию пропал.

Юра тогда летал на линии Москва-Гавана бортинженером на ТУ-144. Сначала рейс был с посадкой в Конакри, потом через Мурманск. Работа у бортинженеров трудная, особенно перед обратным рейсом. В Гаване весь летный состав после полета, как это показывают в художественных фильмах, красиво идет отдыхать, но не бортинженеры. У тех начинаются бессонные будни по проверке самолета и устранению мелких неисправностей. Поэтому Кубы они практически не видели, а еще у них болели уши. При обратном рейсе они засыпали иной раз еще до взлета, а потому не могли реагировать на возникающие перепады давления. Другое дело, более серьезные поломки. Тогда обратно летел другой самолет, а для ремонта из Москвы вызывали специальную команду. Бортинженерам же до приемки самолета выпадало несколько дней отдыха в очень комфортабельных гостиницах. Юра использовал его для подводной охоты, которую очень любил, и брал номер с выходом на пляж. Вот тут-то его и «съели акулы».

Обычно Митяй без отрыва от разговоров делал какую-нибудь работу. Он был еще, как он говорил, макетчик - делал макеты архитектурных сооружений для архитекторов, в том числе известных, а пришедшие к нему могли при желании ему помогать, например, нарезая из белого и цветного целлулоида, дерева, бумаги и разных пластмасс заготовки. Например, так «мы делали» для выставки макет нового варианта Дворца Советов по проекту архитектора Игоря Евгеньевича Рожина. Этот дворец, вместо того, который планировался на месте снесенного тогда Храма Христа Спасителя, предполагалось строить на Ленинских горах, но этой выставкой все и кончилось. Мы ходили на выставку макетов этих проектов, и «наш» макет казался нам, конечно же, самым лучшим.  

Хорошим знакомым Зворыкина из артистического мира был Артур Эйзен. Он давал Митяю комплекты контрамарок на свои концерты, и нам с Люсей тоже, бывало, перепадало. Артур в яхтклубе появился лет в пятнадцать и быстро стал заметен тем, что, стоя на палубе идущей в хорошей ветер яхты, от избытка чувств пел. Его пение всем нравилось, ему советовали заняться им профессионально, в том числе Зворыкин. Но Артур считал, что так может петь всякий, но театральной карьерой интересовался и пошел учиться в Щукинском училище. Там ему тоже порекомендовали пойти в консерваторию, куда его и взяли на третий курс. После нее он попал в Ансамбль Красной армии, который направлялся на гастроли в Париж, и там Артур получил большой успех. Потом его взяли в Большой театр, где он служил до последних дней жизни и умер в 2008 году, прожив лет 90. В Большом вначале он не пришелся. Его держали как-то на расстоянии, если это слово для этого годится. Однажды мы с Люсей и Митяем по его контрамарке были на «Князе Игоре» в боковой ложе. У Эйзена была партия Галицкого, которую он исполнял особенно удачно, в том числе в игровом смысле. Но даже мне было заметно, что на сцене он был как бы один, а во время его партии оркестр прибавлял крешендо, прекрасно зная, что голос у Артура был не такой-то уж сильный. Ко всему этому Артур относился спокойно, хотя тогда там кроме Галицкого у него ничего почти не было. Зато с сольными концертами он с большим успехом ездил на зарубежные гастроли. Особенно успешной была поездка в Японию, откуда он привез даже несколько японских песен.

Инициатив у Митяя было много. Одна из них вызвала внимание особого круга москвичей - любителей Сандуновских бань или просто Сандунов. Ходить туда мы начали еще в техникуме. Потом это продолжилось в институте, когда время от времени на доске в аудитории появлялась надпись «Группа 24-04! Завтра культпоход в Сандуны. Сбор в...» В те времена бассейны были только в Сандунах и Центральных банях. Если не считать Мироновские, где был спортивный бассейн и проводились соревнования по плаванию и водному поло, которые мы посещали как зрители. Кажется, там были и обычные банные отделения, но мы в них не бывали. Эти две бани были вполне доступны нам по ценам, но Центральные мы недолюбливали. Возможно потому, что там был маленький бассейн, или потому, что и другие отделения Сандунов были просторнее. Посещения Сандунов были интересны еще и тем, что там постоянно можно было встретить разных известных людей. Прежде я помнил много их имен, но со временем они как-то подзабылись. Помню популярного тогда писателя Вершигору, он в Сандунах бывал постоянно, будто там жил. Часто видели там киноартиста Моргунова.

И вот где-то в 60-е годы у Митяя возникла новая идея: подводное плавание в масках и ластах. Ни того, ни другого в массовой продаже не было, возможно, даже за рубежом. И вокруг Зворыкина образовалась группа любителей, которая сама изготавливала маски и ласты. Их мы вырезали и клеили из губчатой резины, оклеенной поверх тонкой цветной, а кое-кто украшал их вырезанными силуэтами рыбок, дельфинов и прочей водяной живности. Наиболее сложным было герметично вставить смотровое стекло. Делалось всё это зимой, и при этом нужны были многократные испытания. Они-то и проходили в Сандунах. Банные служители смотрели на нас, когда мы, человек 5 или даже более, вооруженные этими диковинными предметами, появлялись там, с удивлением, но заплывам в ластах и масках в бассейне не препятствовали. Применялись эти изделия, конечно же, потом летом в яхт-клубах и осенью во время наших коллективных поездок в Гагры. Вскоре, конечно, появились и заводские маски и ласты, вначале зарубежные, потом и наши, и эффект экзотики прошел. Посещения Сандунов продолжались у меня и позже уже вместе с детьми.

В 1970 году к столетию Ленина в Москве переселяли людей из подвалов. Из этого благородного дела тогдашняя бюрократия, впоследствии ставшая демокрадами и педросами (партия Едим Россию), сделали обычное для них безобразие. Пол большой квартиры Зворыкиных в Сивякове переулке был на двадцать сантиметров ниже уровня земли, квартиру признали полуподвалом и предложили Зворыкиным улучшить квартирные условия. Они долго не соглашались разъезжаться, а дать им другую большую квартиру для партбюрократов-демократов было невозможно. В конце концов, Зворыкиным пришлось разъезжаться. Елена Васильевна попала куда-то около метро «Пролетарская», а Митяй - на Ташкентскую улицу недалеко от метро Ждановская, ныне Выхино. Вначале ему с Софьей Аркадьевной тупые чиновники предлагали однокомнатную квартиру на двоих. Долгая ходьба по их бесчеловечным инстанциям сказалась на здоровье Митяя, у которого нервы и так были не в лучшем виде. Его неудержимая фантазия продолжала требовать активности, а физических и психических сил становилось все меньше. Теперь он оказался извлечен из многолюдного общения и помещен почти в одиночку. Конечно, мы продолжали бывать у него на новой квартире, но уже реже, да и вся обстановка там была не такой. Что-то происходило и в чиновно-спортивных кругах. Бюрократия всегда губит живое дело, даже советскую власть сгубила. Она всегда изживает неординарных и талантливых людей. Мы тогда это замечали мало, но бюрократический коллапс советской власти тогда уже начался. Митяю стало совсем уж невыносимо среди спортбюрократии, и он решил уйти из тренеров. Наверное, это было его трагической ошибкой, поскольку он уходил из среды, которая была самой его жизнью.

Я тогда был Начальником ОКБ океанологической техники при Институте океанологии и взял его туда на работу делать то, что он хорошо умел, то сделать демонстрационный макет наземного испытательного комплекса для тренировки акванавтов подводных домов, который строился по нашему проекту в Голубой бухте под Геленджиком.

Последнее обновление ( 31.01.2010 г. )
 
« Пред.   След. »
Экспорт новостей