20.07.2019 г.
Главная arrow Главная arrow Сергей Сокуров. Добрая душа





Сергей Сокуров. Добрая душа Печать E-mail
Автор Редсовет   
01.08.2010 г.

Окончание статьи о Тарасе Шевченко. См. также предыдущие ее части: Об одной солдатской шинели...  и  Лики божества


 

Загадка группового портрета

 

Смотрю на групповой портрет кисти Шевченко: два малыша, полуголые киргизы,  смиренно просят подаяние. На втором плане,  из-за двери, позирует сам Тарас - в добротном мундире,  без головного убора (как всегда, не по форме). Нацмены, угнетенные  царизмом, и их защитник.  То ли уже подал,  то ли в кармане пусто, то ли последний медный пятак на поднаём москаля, в караул, отложен.  А если (вдруг осенило!) автор группового портрета - один из намалёванной троицы? Тоже христарадничает? С ним такое бывало. Не стоял с протянутой рукой, правда, но от подаяния догадливых добродетелей не отказывался. Незалежная историография не  устаёт повторять о превентивной нужде  Гения. Поверим. Гением такое состояние свойственно. Тогда становится понятным неистовое радение Гуманиста (ещё один официальный титул)  об униженных, задавленных социальным и национальным гнётом, об оскорблённой чести... На бумаге.

А как в личной жизни?

 

 

Жить по Тарасу!

 

«Жить по Тарасу!» - всё чаще услышишь нынче на молитвенных  (верное shevchenko_3.jpgопределение) собраниях  поклонников в память о Великом Кобзаре. Каждый может выбрать пример для подражания. Вот из ряда самого святого: отношение к женщине, к родным, к друзьям. К нашей удаче шевченкоманы не поддались предостережению чистейшего и честнейшего М.Максимовича.  Тот считал лишним составление жизнеописания поэта, указывая, что в жизни Тараса Григорьевича было «столько грязного и безнравственного, что изображение этой стороны затмит все хорошее».   Не преувеличил ли старик? Это  певец Катерины, которую спокусив москаль, безнравственен!? Разберёмся. Отмечен  в биографии «раннего Кобзаря» похожий случай.

Известно, судьбоносной для Тараса стала встреча в Летнем саду с художником Иваном Сошенко, обратившим внимание на усердного и умелого рисовальщика мраморных изваяний. Земляк  оказался для  дворового человека Энгельгардта поистине Белым Ангелом. В первую очередь ему обязан был молодой невольник свободой. Затем Иван приютил Тараса в своей комнате, делился с ним последним куском хлеба, «натаскивал» в живописи, более того, позволил своей невесте Маше позировать нищему служителю Апеллеса.  Кончилась крепкая мужская дружба двух малороссов тем, что квартирант соблазнил под носом своего доверчивого покровителя семнадцатилетнюю натурщицу. Оскорблённый Сошенко указал неблагодарному и коварному приживальщику на дверь. Искренне влюбившаяся в изгнанника девушка продолжала посещать его на новой квартире, пока не забеременела. Тогда соблазнитель счёл, что роман исчерпал себя. Маша, круглая сирота, жила у тетки; та выгнала грешницу из дома. Дальнейшая  судьба «покрытки» (по Кобзарю) неизвестна. В своё время появится душераздирающая поэма «Катерина» - о соблазнённой и покинутой. И загремит по Украине поэтическая  строка-агитка «кохайтеся, чорнобривi, та не з москалями».

На склоне лет в автобиографической повести «Художник» усталый «дед Тарас» сделает попытку оправдаться, обвинив Машу в распутной  связи с неким мичманом. «Месть» Маши будет ужасной: никогда больше ни одна невинная душа не полюбит поэта, ни одна женщина не захочет пойти с ним под венец. Беспорядочная молодость, связи с продажными женщинами быстро состарят питомца Академии художеств. Грубый, неопрятный Кобзарь, пропахший водочным перегаром и любимым луком, станет малопривлекателен для женщин. Да, некоторые представительницы слабого пола, вроде княжны Репниной, жалеть его будут, как «дитя неразумное», отмеченное музами -  художника, стихотворца, способного актёра домашних постановок, обладавшего приятным голосом, подчёркнуто скромного, знающего своё место в те часы, когда Бахус оставлял его в покое. Но дальше этой чисто русской «любви-жалости» на тропе Амура рапсод днепровских круч не продвинется.

Ну,  чувственное кохання приходит и уходит. А как с любовью к братьям и сёстрам? Ещё до солдатчины у вольного Шевченко появилась возможность выкупить своих из неволи. Средства на благородное дело добыла его покровительница, княжна Репнина, тряхнув кошельки местной аристократии. И неосмотрительно передала деньги своему любимчику. А тот их растратил. Говорили, прокутил, поторопившись обнадёжить родичей скорой свободой. Видимо, очень неприятно было читать высокой поэтической натуре письмо оскорблённой княжны: «Жаль очень, что Вы так легкомысленно отказались от доброго дела для родных ваших; жаль их и совестно перед всеми, которых я завлекла в это дело». Пришлось надолго спрятать глаза и от братьев, сестёр. Он попросту забыл о них на целых двенадцать лет - ни писем домой, ни воспоминаний в дневнике, в то время как его тонко устроенную душу несказанно волновали «i мертвi i живi i ненардженнi  земляки». Родные узрели великого уроженца Кирилловки только через два года после расставания  императорской  армии с бессменным часовым у беседки в комендантском саду. Раньше не мог. Украина, конечно, манила своего тоскующего сына на лани широкополi, но столица ворог, с которыми жити тяжко, обещала ему стол и кров и покровительство сильных, которых он гневно клеймил в вiршах и от которых с рассеянностью признанного пиита принимал благодеяния.  (М. Хвылевый: «Разве  не Шевченко... научил нас ругать пана, как говорится, за глаза и пить с ним водку и холуйствовать перед ним?» А.Каревин: «Гневные антикрепостнические тирады в своих произведениях поэт сочетал с весьма приятным времяпрепровождением в помещичьем обществе, развлекая крепостников пением, стихами и анекдотами». Биограф Чалый: «Как в душе Шевченко могли в одно и то же время ужиться высокие идеалы поэзии с пошлостью окружавшей его среды»).

 

Панегирик убийцам

 

В разгар перестройки  во Львове, на одной из писательских тусовок, прозаик Лизен, по совместительству глава Общества еврейской культуры в городе, подогретый пьянящей гласностью, выступил с требованием снять с репертуара местного драмтеатра пьесу «Гайдамаки» - по одноименной поэме Тараса Шевченко. Мол, назойливые мотивы поэмы, раскрывающие «жидiвську» тему, оскорбительны для тех, кто пережил холокост. Требование было дружно отвергнуто местными митцями, «инженерами человеческих душ». Интересно, если бы среди литературной братии были в том интеллектуальном круге поляки, чья диаспора во Львове немалочисленна и которые объединились в Польское общество, раздался бы протест на языке Мицкевича? Ведь антипольские мотивы в поэме куда более насыщены бранью и живописанием кровавых сцен.  Вряд ли. Поляки - народ «гоноровый».  Гайдамацкую литературу они не читают, а если заглянут ради любопытства,  то презрительно промолчат. Заинтригованный гражданским порывом Лизена, я перечитал поэму. С интересом (в школе нас заставляли. Какое там чтение? Какой интерес?). Действительно, поэма - панегирик убийству и убийцам, причем, извращенцам в самых крайних проявлениях кровавого хобби. Сцены насилия выписаны ярко и выпукло. Настолько мастерски, будто рукой водил не «лирик вдохновенный», а заплечных дел мастер из пыточных подземелий иезуитов или Грозного Иоанна. Русскому читателю, не знакомому с нюансами мовы,  как уверяют,  «соловьиной», к сожалению, глубина подлинника недоступна. Я решительно отвергаю избранный отрывок в переводе А. Твардовского. Интеллигентнейший наш поэт явно был смущен откровенным натурализмом Кобзаря. Он как бы смягчил его, выгородил, прикрыл своим словом от гуманитариев-критиков. Но и отлучил от подлинных слов самого автора. Поэтому беру на себя смелость и труд представить вам этот отрывок в своем переводе (слабонервных прошу заткнуть уши, детям на ночь не читать!):

 

Пробудились паны-ляхи,

да уже не поднялись:

Встало солнце - паны-ляхи

Покотом лежали.

Альта красною змеею

Весть несет повсюду,

Чтобы вороны слетались

К праздничному блюду...

«Кар-р-р»- выклевывает мертвым

черный ворон очи;

Казачки запели песню

Дружно этой ночью.

 

Но дело не в самом натурализме. Писатель на то и художник, чтобы создавать правдивые картины события.  Видимо,  так и было на самом деле.  Однако душа художника неотделима от кисти,  от пера. Как бы ни старался художник принять позу нейтрального наблюдателя, быть беспристрастным ради истины, его собственная  душа, его боль,  его личное отношение к изображаемому непременно проявятся под слоем краски, между строк рукописи. И чем тоньше, чем более мастерски владеет автор орудием труда,  тем четче проступает он на заднем плане изображаемого. Прочтите еще один раз страшную картину Бородинского побоища. Куда бы не заводила вас нить повествования, вы видите Толстого, слышите его глухой, наполненный болью голос, однозначный протест его души.

В поэме «Гайдамаки» протест тоже выражен. В строках. За строками его нет. Боли не ощущается. Но есть упоение разворачиваемой Кобзарем панорамы резни. Он весь там, в гуще событий. И если в его руке не нож, то перо, которое бывает опаснее ножа.  «Крови мне, крови! Крови шляхетской, ведь мучает жажда, хочу я смотреть, как чернеет она, кровью хочу я упиться». Герой, который произносит эту тираду (но, к счастью, не его прототип), режет в поэме своих подростков-сыновей («бо дал присягу»?!) за то, что мать отдала их в католическую школу. В понятии литературного персонажа (значит, автора-литератора) школьники заслуживают высшей меры наказание за... измену Украине (!!!) Принимая во внимание духовное влияние Шевченко на нынешних сепаратистов, пришедших к власти на Украине, боязно становится за тех школьников из украинских семей,  родители которых выбрали русскую школу. Гуманизм гуманизмом, а Украина превыше всего!

 

Витязи велике и «прескурвины сыны»

 

Ради справедливости необходимо сказать, что литературный гуманизм Тараса распространялся и за пределы милой Малороссии. Заглянем на Кавказ и в «Кавказ» - поэму,  которая дала историческое и нравственное право львовским последователям Защитника угнетенных народов переименовать улицу Лермонтова, одного из рядовых усмирителей черкесов под  суверенной крышей сакли, в улицу нового «Прометея» (один из образов поэмы) - Джохара Дудаева. Уверяем, чтение «Кавказа» не пройдет для вас бесследно. В какой-то мере, пусть на вершок, вы невольно переместитесь смущенной душой в сторону симпатий к «витязям великим, Богом не забытым». Разумеется, Шевченко не мог знать Шамиля Басаева, он пел славу эмиру Шамилю и его горцам: «Вы боритесь - поборете, Бог вам помогает! С вами правда,  с вами слава и воля святая!» Привожу подлинные строки из «Кобзаря» в переводе П. Антокольского. Строки из поэмы «Кавказ». Но есть еще один документ на эту тему. Интимный. Письмо Тараса Григорьевича наказному атаману Я. Кухаренко. Тот был кубанцем, следовательно,  потомком запорожцев, добровольно, кстати, переселившихся с Днепра на Кубань. Здесь их сабли, лишенные крымско-татарских голов, нашли применение на головах «черкесских», тех самых шевченковских «витязей великих» из поэмы. Только в письме поэта к атаману онипревратились в ... «прескурвиных сынов, вражьих черкесов»,  простите за лексику. В эпистолярном мнении обличителя несправедливой войны чиновный земляк Кухаренко, по сути колонизатор, угнетатель горцев, выступает «истинно благородным человеком», чьими подвигами поэт восхищается,  «мнением которого дорожит».  Как же «все императоры», «великие князья» и их «люди муштрование»,  то есть «москали»,  которых,  по поэме, всех должно в горской крови утопить? Где Кобзарь искренен? - В поэме? В письмах? Ай-ай-ай, настоящие гуманисты так не поступают!

 

 

Озабоченный эпилог

 

Несомненно, со стороны  читателей моей «личной шевченкианы» раздастся голос, укоряющий меня за попытку внести коррективы в  устоявшийся за почти столетие образ Кобзаря. Стоило ли тратить чернила? Что это меняет? Шевченкоманы, не смотря ни на какие доводы, останутся при своём мнении, а поскольку недруги русского единства на Украине - сплошь шевченкоманы, камень в огород вчорашнiх братiв лишь ещё больше озлобит их против москалей. Мало нам «голодомора»? Имперской и советской «оккупации Украины»?  Донельзя раздражающей «нацiонально свiдомих» победы русских над «лучшим другом Украини» Карлом XII и его лукавым союзником Мазепой? 

Резнёй крымчаками арьергарда царского войска при Конотопе, записанной незалежными историками, как торжество козакiв над дворянской конницей,  вожделённого реванша за все «украинские обиды» не взять, понимают самые отпетые противники Единой Руси.

Но в их идеологическом арсенале есть средство, ускоряющее  зомбирование по меньшей мере двадцать миллионов  некорiнних, мiгрантiв, пока что сохраняющих в себе и вокруг себя русское языковое пространство.  Это средство -  мрачная шевченковская стихия (назову так), в которой его «канонический образ» и разлагающий единую русскую душу яд его избранных апологетами творiв, и их новейшие комментарии, и всё, что порождается теми, кто призывает жити по Шевченко, то есть мерять «меркой Тараса» историю, искусство, литературу, родовую память, веру в Бога, нравственность.

 

...Лет пять тому назад, посетив Львов, я заглянул в одну из пяти оставшихся школ с русским языком обучения (а было их 24 накануне распада СССР). Шли уроки. В коридорах ни души. Поддался элегическому настроению. Эта школа была активной участницей в начале девяностых регионального Русского общества имени Пушкина. В ожидании звонка на перемену стал бродить по обширному зданию в поисках русских примет и главного из них - изображения Пушкина,  которого  каждая русская школа в городе считала недавно ещё своим духовным покровителем. Увы, никаких признаков русскости не заметил ни на одном из трёх этажей, кроме нескольких надписей на родном языке, вперемежку с надписями на мове. Наконец на лестнице, ведущей к чердачному люку, под самым потолком,  обнаружил карандашное, сделанное ученической рукой, изображение в профиль нашего поэта. Альбомный лист держался на трёх кнопках.  Вернулся на этаж, где раньше заприметил дверь с надписью «Кабинет русского языка и литературы».  Открытая уже дверь пригласила войти. Ступил за порог и... напоролся на тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей. Суровый дед Тарас в смушковой шапке, вислоусый, смотрел на меня с простенка между окон. Большой портрет по раме обрамлял вышитый рушник. На столике, под портретом, устланным белой скатертью с красным шитьём по краям, лежала священная бандура (нет, наверное, кобза, раз при Кобзаре).

Задушевного разговора с хозяйкой кабинета не получилось. Учительница-русачка держалась отчуждённо, всем своим видом торопя мой уход. Ученицы, оказавшиеся тут же, только переглянулись, когда я сбивчиво заговорил о русской литературе, о Пушкине, выразил удивление, что кабинет украшает всего один портрет - автора нескольких произведений на русском языке, ничем не примечательных (кроме «Прогулки...»). А вот директор школы, переведённый из украинского учебного заведения для нацоiнального догляду  нацменшини, с понятием отнёсся к моей озабоченности, даже, показалось мне, пытался оправдаться: «Це вони самi, я не при чому». - «Кто они, пан директор?» - «Вчителi. Як почули, що призначено нового директора, так вiдразу Шевченка  повiшали. Я що! Заборонити не можу».

 

А может, учителя здесь ни при чём? Вездесущий Тарас, обмотанный вышитым рушником,  сам оказался на стене школьного кабинета русского языка и литературы в ненастье, когда куранты пробили полночь. Теперь ему всё дозволено в незалежнiй державi.

 

            Сергей Анатольевич Сокуров
www.sokurow.narod.ru
Этот e-mail защищен от спам-ботов. Для его просмотра в вашем браузере должна быть включена поддержка Java-script

Сокуровъ~

 

Последнее обновление ( 01.08.2010 г. )
 
« Пред.   След. »
Последние статьи
 
Экспорт новостей